?

Log in

No account? Create an account
Александр Коваленин

kovalenin


История делается сегодня


Previous Entry Share
Законопроект «о детях раздора» обесценивает гуманную норму Семейного кодекса
Александр Коваленин
kovalenin

Активизировалась реклама законопроекта «о детях раздора», который прошёл первое чтение в феврале и к 14 марта должен был собрать поправки.

Закон вносился три раза, официальные заключения – и правительства, и профильного комитета указывали на существенные недостатки, но их так и не устранили к первому чтению.

1. В интересах взыскателя, а не ребёнка и не правосудия

Статья на сайте Госдумы говорит о содержании законопроекта противоречиво. То ли он «позволит возвращать детей, похищенных одним родителем, который лишён, ограничен в правах или представляет угрозу жизни и здоровью ребенка, у другого». То ли, речь идёт, как уверяет Оксана Пушкина, о передаче ребёнка «тому родителю, с которым ребенок должен быть по решению суда». Это две разные категории дел – лишение/ограничение родительских прав и споры о месте жительства ребёнка. В первом случае родитель опасен для ребёнка и поэтому суд постановил ребёнка отобрать и отдать другому родителю, во втором суд вынужден на каких-то колеблющихся весах взвешивать, с кем из нормальных, любящих ребёнка, но раздельно живущих родителей ребёнку лучше жить.

На самом деле, законопроект не различает эти ситуации. В отношении дел второй категории, о которых печётся Оксана Пушкина, его идея вызывает даже большее  недоумение.

В той же статье говорится: «Нужно дать возможность органам опеки брать «детей раздора» под крыло до приезда официального опекуна, считает парламентарий. Учитывая, что помещение в детский дом или приют для ребенка может быть травмирующим опытом, предлагаемый механизм может быть использован лишь в исключительных случаях, когда скрывающий ребенка родитель злостно уклоняется от исполнения вступивших в законную силу судебных решений».

Это неправда – в самом законопроекте вовсе не говорится ни о злостности, ни о каких-то «исключительных случаях». В Семейный кодекс вводится общее правило для пристава, обнаружившего предмет передачи, то есть ребёнка: передать его органам опеки и попечительства, то есть в итоге сначала в приют. Там, а не у родного человека, он должен будет ждать, пока за ним приедет взыскатель (другой родитель).

В чьих это интересах? правосудия? Но взгляните на ситуацию глазами передаваемого ребёнка. Для него, особенно во втором случае, исполняется совсем не то, что решил суд. А то, что совсем не в его интересах. Суд имел в виду, что ребёнку лучше с папой, чем с мамой. Он никак не имел в виду, что лучше в приюте, чем с мамой, не предполагал для ребёнка такой травмы. То есть это изменение только в интересах взыскателя, а не ребёнка и не правосудия.

2. Отобрание для них перестало быть проблемой

Тема исполнения решения суда об отобрании ребёнка у одного полноправного родителя («должника») для другого полноправного родителя («взыскателя»), объективно трудна. Надо найти ребёнка, отобрать у должника, передать взыскателю. Инициаторы проекта сосредоточиваются исключительно на передаче, а проблемы отобрания для них не существует. Как и, к сожалению, для их официальных критиков, которые заметили много недостатков законопроекта, но не этот. То есть ими всеми «невозможность немедленной передачи ребенка» понимается теперь по-новому: это только когда некому передать отобранного. А в действующем Семейном кодексе под невозможностью понимается трудность другой стадии исполнения – отобрания, потому что сплошь и рядом бывает, что взыскатель на месте, но отобрать ребёнка без нанесения ему психической травмы невозможно.

И действующий Семейный кодекс (пункт 2 статьи 79) решает этот вопрос максимально гибко и предупредительно. В его первом абзаце установлено обязательное участие органа опеки и попечительства, взыскателя (без него нельзя начинать!, поэтому проблемы отсутствия взыскателя нет!), а в необходимых случаях – полицейского, детского психолога, врача, педагога. Для чего – раскрывается во втором абзаце:

«При невозможности исполнения решения суда... без ущерба его интересам, ребенок может быть по определению суда временно помещён в организацию...».

То есть: 1) не помещается, а может быть помещён, и 2) судом, а не приставом или кем-либо ещё.

Конечно, вынесший исходное решение суд обязан был интересы ребёнка учесть, хотя, как уже выше сказано, это решение чаще всего непростое. И конечно, этот второй абзац несовершенен: можно сетовать на субъективность понимания «интересов»; явно не выписано, кто решает, что отобрание невозможно, и как это фиксируется. Но само упоминание «детского психолога, врача, педагога» не оставляет сомнений в том, для чего это написано: чтобы специалист мог остановить процесс отобрания. Потому что на практике бывает, что маленький ребёнок не согласен с решением суда. Он мечется, кричит, хватается за юбку матери, не хочет с матерью разлучаться. Последствия для его психики могут быть ужасны. Специалист это видит и признаёт «невозможность исполнения решения».

Что в таком случае делать? Оставить у матери, если она полноправный родитель? Передать органу опеки, если мать ограничена в правах? Действующий кодекс оставляет варианты, причём если ребёнок и передаётся органу опеки и попечительства, то только по определению нового суда. На практике, если ребёнок остаётся с матерью, то приставы, выполняя работу по исполнению решения, находят психолога, который работает с ребёнком, готовя его психику к расставанию. И бывает, что через некоторое время решение признаётся неисполнимым (долг безнадёжным). То есть приставы и психологи, фактически, отрабатывают судебную ошибку, сберегая психику ребёнка.

Этот гуманный смысл действующего закона – допущение приостановления процесса исполнения, страховка от судебной ошибки в тонком вопросе о том, с кем жить ребёнку, игнорируется инициаторами законопроекта. В пояснительной записке они говорят о «закреплении административной, а не судебной процедуры», связывая это «с необходимостью принятия неотложных мер по передаче ребенка органам опеки и попечительства в целях исключения повторного сокрытия должником разысканного ребенка». То есть прямо заявляют, что намерены обойти норму о судебной процедуре.

И вносят в тот же пункт о порядке отобрания третий абзац, который освобождает пристава от сомнений:

«Если при обнаружении ребенка... невозможна немедленная передача ребенка лицу, которому он по решению суда должен быть передан, судебный пристав-исполнитель... передает ребенка органам опеки и попечительства...».

Риски, связанные с отобранием, для пристава уже роли не играют, речь идёт только о следующей стадии – передаче взыскателю, который не приехал, «задерживается».

То есть абзац 2, допускающий приостановление отобрания и новое судебное решение, формально не отменился, но он теперь не важен, потому что права и обязанности специалистов в нём процедурно не прописаны, а у пристава теперь появляется «свой» абзац, по которому он обязан не слушать специалиста, а отбирать ребёнка и передавать органу опеки и попечительства без суда.

Кроме этого изменения Семейного кодекса, ещё в три закона вносятся казуистические добавки, но это уже вопросы не сути, а техники. А по сути важно вот это изменение в Семейный кодекс. Замечу, решение найдено искусное: «заслонить» норму, то есть обесценить её, не отменяя!

Собственно, введённая норма не нова. Она была прописана в п.14 ст.65 закона «Об исполнительном производстве». Описанные противоречия с гуманным порядком отобрания в Семейном кодексе и послужили поводом для законопроекта – но в итоге устранили не этот, противоречащий гуманности пункт, а саму гуманность.

3. Дума привычно пропускает брак

Официальные заключения – и правительства, и профильного Комитета указывали и ещё на ряд недостатков. В частности. в заключении Комитета говорилось: «Авторами не учтены существенные замечания, высказанные ранее к проекту, в связи с чем, в представленном виде проект не будет способствовать  достижению поставленных авторами целей, а, наоборот, вызовет значительные противоречия и пробелы в правовом регулировании этого вопроса, что повлечет нарушение прав и интересов несовершеннолетних». И в другом заключении: «...На наш взгляд, следует предусмотреть возможность возвращения ребенка родителю, иному законному представителю, у которого ребенок был отобран... Рассматривая бездействие лица, которому по решению суда должен быть передан ребенок, в качестве основания для окончания исполнительного производства... проектом не учитывается, что у указанного лица могут быть уважительные причины...».

Но там, в Думе так заведено, что официальные инстанции даже самые серьёзные замечания часто заканчивают словами: «поддерживаем с учётом замечаний», давая зелёный свет тексту с противоречиями, которые придётся исправлять во втором чтении. Сложно ли, в таком случае, предположить, какой из двух противоречащих друг другу пунктов падёт во втором чтении, если противоречие всё-таки захотят устранить?

4. Иностранные интересы

Замечу ещё одну мелочь. Обратите внимание на то, что Пушкина в статье на сайте ГД назвала родителя «официальным опекуном». Эта вроде чисто стилистическая деталь позволяет сделать предположение о вдохновляющих авторов контекстах.

Дело в том, что в нашем законодательстве не употребляется слово «опекун» в качестве обобщающего слова для тех, кому переданы право и обязанность заботиться о ребёнке – родителю, усыновителю, опекуну, учреждению. Опека – лишь частный случай, причём весьма особенный. У нас сказали бы «законному представителю». Но в международных документах, а именно в Гаагской «Конвенции о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей» 1980 г., есть такое общее выражение: «rights of custody», то есть правá заботиться (ст. 5 «“rights of custody” shall include rights relating to the care...»), которое на русский язык переведено как «права опеки» (в России) или «права попечительства» (в Казахстане) – «права, относящиеся к заботе... и, в частности, право определять место жительства ребенка».

И в контексте этой Конвенции понятно употребление и выражения «официальный опекун» по отношению к родителю, и слóва «похищение» в значении переезда одного из полноправных родителей с ребёнком подальше от другого родителя. А также в связи с Конвенцией есть большой опыт международных скандалов, когда женщина выходит замуж за иностранца, растит за границей ребёнка, потом сбегает с ним от мужа в Россию, после чего Конвенция её обзывает похитительницей. Конвенция трактует понятие «интересы ребёнка» формально-определённо, без всяких сложностей конкретных ситуаций: как интерес жить в «обычном месте жительства», и это не мама, а страна её мужа. И эти богатые иностранцы, которым действительно трудно быстро прибыть на процедуру отобрания для себя детей (а то ещё приедещь, а психолог запретит отобрание), составляют если не существенную, то сильно заметную часть тех взыскателей, в интересах которых предложен законопроект.

Впервые опубликовано 21.03.2019 в РВС